На семи ветрах

Михаил Сергеевич расширил поле своего исследования, сфокусировавшись на поиске скрытых институтов или услуг, требующих глубокого доверия. Он составил список из двадцати семи частных практикующих психотерапевтов, неврологов и кардиологов, чьи кабинеты располагались в радиусе пяти километров от мест проживания жертв. Параллельно он проверял посещаемость узких профильных семинаров в городской художественной галерее и настройку музыкальных инструментов в единственной мастерской, обслуживающей все образовательные учреждения района. Пересечение было найдено в, казалось бы, малозначимом месте: частном салоне-мастерской по ремонту и реставрации механических часов и музыкальных шкатулок «Хронос».

Владелец, Леонид Игнатьевич Громов, согласно данным городской торговой палаты, обслуживал как учреждения, так и частных клиентов. В бухгалтерской отчетности музыкальной школы фигурировали платежи «Хроносу» за настройку метрономов и ремонт пианино за последние три года. В мастерской Елены Соколовой, среди разобранных карманных часов, Михаил Сергеевич обнаружил квитанцию от того же заведения, датированную июнем. Дмитрий Волков, как выяснилось из записей в его ежедневнике, сдавал в ремонт старинные настенные часы, доставшиеся ему от деда, за две недели до своей гибели.

Эта находка не являлась доказательством, но создавала прочную оперативную гипотезу. Мастерская «Хронос» представляла собой идеальную точку для скрытого наблюдения. Клиенты, приносящие в ремонт личные, часто дорогие сердцу механизмы, неизбежно раскрывали фрагменты своей жизни, расписания, привычек в беседах с мастером. Леонид Игнатьевич Громов, человек шестидесяти двух лет, жил один в квартире над мастерской.

Соседи характеризовали его как молчаливого, педантичного и исключительно аккуратного человека, чья жизнь, по их словам, «текла с точностью шестерёнок». Михаил Сергеевич получил ордер на детальный осмотр помещения мастерской. Внешний порядок там был абсолютным: инструменты разложены по размеру, детали рассортированы в прозрачные контейнеры с этикетками. Однако в задней комнате, за запертым на ключ шкафом с документами, следователь обнаружил неучтённый журнал. 

Это был не бухгалтерский регистр, а толстая тетрадь в кожаном переплёте, заполненная ровным, почти каллиграфическим почерком. В ней Громов фиксировал не только технические параметры принятых в ремонт приборов, но и детальные наблюдения за клиентами: «Соколова Е.В. — торопится, нервничает из-за выставки, забирать будет 18-го после 19:00, когда закрывается галерея», «Волков Д.А. — упомянул, что бывает на чердаке института по вторникам, ищет старые документы, помещение не отапливается», «Петрова С.И. — жаловалась на невнимательность учеников, контрольный срез назначила на 30-е число, метроном будет использовать на 80 ударов».

Информация из дневника подтверждала, что убийца действовал не спонтанно, а по детальному, выверенному до мелочей плану, основанному на доверительно полученных сведениях. Каждая жертва была умерщвлена в день, когда по записям Громова должна была появиться в определённом месте, либо в момент, когда её отсутствие не вызывало бы быстрой тревоги.

Перемещение предметов теперь обретало чёткую логику: это были не ритуальные жесты, а «корректировки», которые мастер, одержимый идеальным порядком, вносил в, по его мнению, нарушенную жизнь клиентов. Альбом на полке, стул у стены, метроном в центре стола с выставленным «контрольным» значением — всё это было немым укором, последней «настройкой» среды, которую жертвы, как механизмы, покидали в неисправном, с точки зрения Громова, состоянии.

Алиса, когда Михаил Сергеевич, уже имея на руках ордер на арест, в последний раз поделился с ней логикой преступника, перевела на него свой ясный, лишённый эмоций взгляд. «Он чинил вещи, которые не ломались, — произнесла она. — Марина… она говорила, что ходила к нему. У неё была бабушкина шкатулка с танцующей балериной. Она говорила, что мастер смотрел на неё так, будто видел не её, а шестерёнки внутри». Это окончательно связало все элементы.

Патологическая педантичность, превратившаяся в манию контроля, и уникальный доступ к интимному распорядку жизни людей из разных социальных слоёв создали идеальные условия для серии преступлений, где убийство было не целью, а побочным эффектом стремления навести воображаемый порядок. Михаил Сергеевич отдал распоряжение о задержании Леонида Игнатьевича Громова, подчеркнув необходимость провести обыск в его жилом помещении с особым вниманием к любым записям и коллекциям мелких личных предметов, которые могли остаться от жертв в качестве «трофеев» выполненной «корректировки».