Помоги себе сама

Она купила билет до Тулы — просто потому, что это было первое окошко, которое открылось. Автобус тронулся в предвечерних сумерках, и Москва поплыла за окном размытыми огнями. Полина прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Тело помнило каждый жест — как поправляла подушку под головой Алексея, как нащупывала пульс на его запястье. Память была коварна, она возвращала не образы, а ощущения: вес его руки на своей, когда помогала ему встать, запах лекарств и чистого белья. Она пыталась думать о будущем, о том, что нужно будет искать работу и комнату, но мысли снова и снова сползали в прошлое, в стерильную тишину палаты, где она на несколько недель перестала быть беглянкой.

В Тулу она прибыла глубокой ночью. Город спал. Полина вышла на пустую привокзальную площадь, подняла воротник и просто пошла вперед, туда, где светили редкие фонари. Она нашла дешевую гостиницу у вокзала, сняла номер на сутки. Утром, после беспокойного, прерывистого сна, она поняла, что деньги тают с пугающей скоростью. Надо было действовать. По объявлению на столбе она отыскала вариант — помощницей в пекарне, с проживанием в комнате при заведении. Хозяйка, женщина лет пятидесяти с усталыми, но внимательными глазами, оглядела её с головы до ног, спросила про опыт. «Работала в больнице», — коротко ответила Полина, и этого, видимо, хватило.

Новая комната была крошечной, пахла дрожжами и старым деревом. Работа — физически тяжелая, но простая и монотонная: замесить, раскатать, поставить в печь. Месиво теста, жар печи, ритмичный стук ножа, нарезающего батоны — все это действовало почти гипнотически. Здесь не надо было ни о ком заботиться, ни с кем разговаривать, кроме как по делу. Она стала незаметной, тихой, как и хотела. Иногда, когда руки сами совершали привычные движения, ей внезапно вспоминалась точная дозировка лекарства или последовательность упражнений для разработки сустава. Она морщилась, будто от резкого света, и с еще большим усердием вдавливала ладонь в упругое тесто.

Прошло несколько недель. Однажды, разбирая старые вещи в рюкзаке, она нашла на дне сложенный листок — ту самую памятку по упражнениям, которую писала для Алексея своим четким, медицинским почерком. Она долго сидела на жесткой койке, держа в руках этот листок, не в силах ни развернуть его, ни выбросить. За стеной слышался размеренный гул печи и голоса пекарей. Здесь, в этом новом, безликом мире, та прежняя жизнь казалась невероятно далекой и яркой, как сон. И ей вдруг стало ясно, что бегство не стирает память. Оно лишь отодвигает ее вглубь, превращая в тихую, фоновую боль, которая будет всегда с ней — как шрам, который не болит, но напоминает о себе при смене погоды. Она аккуратно сложила бумагу вдвое и убрала в карман джинсовой куртки. Назавтра работа началась в пять утра, и нужно было высыпаться.