Чёрная графиня

И вот зритель, тот невольный участник, начинает понимать, что он наблюдает не просто распад группы. Он наблюдает распад самой идеи искусства как убежища, как альтернативной реальности. Декорации не защищают. Они лишь констатируют факт изоляции. Высокие окна, прежде framing picturesque view, теперь лишь отражают их собственные, искаженные лица. Сцена, эта священная территория творчества, стала просто местом, самым открытым и поэтому самым опасным. Всё, что было создано для эстетического опыта, для катарсиса, служит теперь лишь фоном для совсем другого процесса — процесса медленного, недраматического, но неотвратимого превращения людей в набор raw инстинктов и обнажённых нервов.

Возможного финала теперь два, и ни один из них — художественный. Первый: внешнее вмешательство, которое снимет напряжение, но не разрешит его, лишь зафиксирует итог — кто выжил, кто не выжил, и как это произошло. Это будет финал документальный, сухой и лишенный смысла. Второй финал — внутренний, тот, что происходит в каждом отдельно. Это момент, когда человек отказывается от поиска внешнего врага и встречается с врагом внутри себя — со своей собственной трусостью, алчностью, готовностью к предательству. Этот финал не имеет зрителей. Он происходит в полной тишине души, где нет ни софитов, ни режиссёра, ни сценария. И этот финал, возможно, единственное, что остаётся от искусства в этой новой, беспощадной реальности — крайняя, личная драма без аплодисментов и без надежды на возобновление.