Персидская бирюза

Тридцатилетие Ниночка встретила у плиты, помешивая бабушкину овсяную кашу с изюмом. В крохотной кухне пахло лекарствами, старой древесиной буфета и вечностью. Бабушка Аглая Петровна, сидя в своем постоянном кресле-троне с потертой бархатной обивкой, не отводила от внучки тревожного взгляда. Её беспокойство было осязаемым, как влажный мартовский воздух за окном.

Вечером, вернувшись с сумками, она сразу почувствовала неестественную тишину. Дверь в квартиру Ливкина, всегда прикрытая ровно настолько, чтобы слышать его радио, была распахнута. На пороге валялся осколок от фарфоровой статуэтки — один из тех тысячи безделушек, что заполняли лабиринты квартиры коллекционера. Сердце Ниночки учащенно забилось. Она осторожно переступила порог.

Последующие часы слились в тугой клубок яркого света фонариков, резких вопросов и испуганного взгляда Аглаи Петровны из-за полуприкрытой двери её комнаты. Участковый, лейтенант Семёнов, человек с усталым лицом и аккуратным пробором, сначала был почти отечески предупредителен. Но когда выяснилось, что ценные, по предварительной оценке, марки и несколько золотых царских червонцев исчезли, а Ниночка была последней, кто видел Ливкина живым и имела к нему доступ, тон изменился. Особенно после того, как техники обнаружили на её балконной раме нечёткий отпечаток мужской обуви и волокно ткани, совпадающее с материалом куртки Сергея.